@Mail.ru
Вторник 20 августа 2019
Войти Регистрация

Вход в Ваш кабинет

Имя пользователя *
Пароль *
Запомнить вход

Регистрация

Поля, помеченные звездочкой (*) обязательны.
Имя *
Имя пользователя *
Пароль *
Поворить пароль *
E-mail *
Проверить E-mail *
Проверочный код *
Reload Captcha
Казаки на Юге.

К ПРОБЛЕМЕ ВХОЖДЕНИЯ КАЗАЧЕСТВА ЮГА РОССИИ В СОВЕТСКУЮ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКУЮ СИСТЕМУ (1920-е – нач. 1930-х гг.)

Игонин А.В., к.и.н., доцент 

Россия, г. Ставрополь

        

Формирование основ советской государственности происходило в конце 1917–1920 гг. В условиях развертывания Гражданской войны этот процесс носил во многом чрезвычайный характер. После завершения Гражданской войны большевиками была введена Новая экономическая политика, была проведена реформа административного устройства страны на основе отказа от деления на губернии и уезды, активно шел поиск форм национальной автономии, проведена кодификация права и пр.

На Юге России, учитывая традиционную аграрную специфику региона, особенностью социальной структуры было преобладание двух социальных групп – крестьянства и казачества. И казаки, и крестьяне понесли огромные потери на фронтах Гражданской войны, а также в результате проведения  операций «красного» и «белого» террора, а в предгорных районах еще и стали жертвами террора горских народов. Как об этом вспоминал активный участник Гражданской войны на Северном Кавказе А.Г. Шкуро, в предгорных районах Чечни весной 1918 г. «там, где еще недавно стояли цветущие русские села, утопавшие в зелени богатых садов, теперь лежали лишь груды развалин и кучи обгоревшего щебня. Одичавшие собаки бродили и жалобно выли на пепелищах и, голодные, терзали раскиданные повсюду и разлагавшиеся на солнце обезглавленные трупы русских поселян, жертв недавних боев».[11, с.24]

Несмотря на совместно перенесенные потери и страдания, взаимоотношения между казаками и крестьянами складывались сложно, чувствовалось наследие прошлых десятилетий существования на одной земле. Напряженность в них была исторически обусловлена неравным положением казачества и крестьянства в социально-экономической структуре Российской империи. Эта традиционная сословная вражда нашла свое максимальное воплощение в период Гражданской войны. Казачество с трудом интегрировалось в новый общественный строй, неоднозначно воспринимало преобразования Советской власти. Решение спорных вопросов носило конфликтный характер, что привело к политике расказачивания, массовым репрессиям и принудительной высылке казаков (прежде всего, в Терской области).

Переход к НЭПу дал возможность установления гражданского мира в регионе. Однако эта возможность не была реализована в полной мере, как в силу противоречивости нэповских мероприятий, так и последствий активно проводившегося в этот период определения территориальных рамок создававшихся национальных автономий. Зачастую именно казачье население становилось заложником проводившихся административно-территориальных межеваний. В современной научной литературе активно разрабатывается вопрос о положении русских (прежде всего, казачества), оказавшихся на произвольно определенной территории автономий Северного Кавказа. Районирование привело к 1924 г. к отделению городов Владикавказа, Грозного и Баталпашинска (ныне г. Черкесск) от национальных автономий, а также созданию Сунженского округа. Были созданы казачьи районы в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Чечне. Президиум Северо-Кавказского крайисполкома 12 июля 1925 г. даже разрешил провести «съезды представителей казачьего населения» Северной Осетии и Кабардино-Балкарии, создал комиссию крайисполкома для руководства этими съездами.

Однако реальной автономии выделенные территориальные единицы не получили, управляясь на общих основаниях. Тормозилось возвращение в разоренные за 1918–1921 гг. сунженские и терские станицы 12066 русских. Участки для переселенцев-казаков, семенная ссуда, пособие и льготы по налогу предоставлялись так, чтобы поощрять их проживание на территории Ставропольского округа.[1, с.248] А в 1928 г. административные казачьи округа были ликвидированы.

Одной из важнейших задач социальной политики советской власти на Северном Кавказе в 1920-е гг. было завершение начатой в годы Гражданской войны ликвидации диспропорции между казачьим и крестьянским землепользованием. Казачество целенаправленно ограничивалось в землепользовании путем осуществления на практике норм советского земельного законодательства и проведения землеустройства. Результаты аграрной революции на конец 1927 г. приведены в аналитической справке Наркомата земледелия, составленной в ответ на запрос ЦК ВКП (б). Согласно этой справке, на Северном Кавказе обеспеченность землей одного едока казачьего населения уменьшилась по сравнению с дореволюционной на 13%, а крестьянского населения – увеличилась на 100%. В итоге обеспеченность землей казачьего и крестьянского населения стала примерно равной и составила 3,4 десятины.[7, л.39]

Однако уравнительное землеустройство являлось лишь одной из мер по созданию бесклассового общества и, очевидно, что новый земельный передел не мог не обострить классовой и сословной вражды. При этом казачество в годы НЭПа продолжало быть более зажиточным, чем крестьяне. Так, согласно выборочным гнездовым обследованиям 1927 г. в Северо-Кавказском крае социальная структура сельского населения выглядела следующим образом: зажиточные – 6,1%, середняки – 55% и бедняки – 39,9%. Сравним с аналогичными данными по казакам: зажиточные – 10–12%, середняки – 73–75% и бедняки – 10–12%.[1, с.275]

Нэповские реалии не во всем соответствовали ожиданиям социальной опоры Советской власти – бедняцко-батрацкой части крестьянства, сельских активистов и руководителей низового аппарата. Их давняя неприязнь к казакам подогревалась и социально-экономической ситуацией: «… трагедия казачества заключалась в том, что большинство его было среднезажиточным, а казак-середняк по своему экономическому уровню был то же, что зажиточный крестьянин центральной российской деревни».[6, с.50] При этом казаки зачастую давали повод для негативного отношения к ним. Так, после выдвижения лозунга «лицом к деревне», казаки в ряде случаев открыто выступили против иногородних. Вплоть до их выселения с целью сохранности и предотвращения дробления станичного земельного фонда. Как отмечалось в докладе Кубанского окружкома ВКП (б) краевому руководству (1925 г.), во время проведения землеустройства сословная рознь «в ряде станиц на почве земельных отношений доходила до того, что выносились постановления о полном выселении из станиц всего иногороднего населения».[9, л.149] Отметим, что такие решения были приняты в двух станицах – Полтавской и Тимашевской.

Однако к концу 1920-х гг. у центрального и краевого руководства сформировалось убеждение в заметном снижении в годы НЭПа остроты во взаимоотношениях между казачеством и иногородними. Например, члены ЦК ВКП (б), заслушав доклад Кубанского окружкома партии, сделали вывод, что можно говорить об «ослаблении, в общем, благодаря политике Советской власти, сословной розни между казачеством и иногородними».[4]

В современных исследованиях выделяется две основные позиции у партийно-государственного руководства, рядовых членов ВКП (б) и иногороднего населения Юга России по отношению к казачеству. Сторонники первой, «классово-дифференцированной» позиции, выступали за сочетание союзнических отношений с «трудовым» («классово-близким») казачеством с давлением на зажиточных («классово-чуждых») казаков. Вторая, «этнографически-унитарная» позиция, основывалась на негативном отношении к казачеству в целом, видя в нем оплот контрреволюции. Логичным результатом такого отношения к казачеству было стремление к ликвидации казачьих сообществ. В 1920–1930-х гг. эти позиции сосуществовали в постоянном противоборстве, причем официально признанной была «классово-дифференцированная» позиция.[8, с.8]

Таким образом, мнение о смягчении противоречий между казачеством и иногородним населением отражало официальную точку зрения. Но, как показали последующие события, такая оценка была чрезмерно оптимистична. Резкая смена аграрного курса, направленная на радикальную ломку производственных и общественных отношений, привела к изменению отношения власти к казачеству. В ходе проведения сплошной коллективизации как местными властями, сотрудниками карательно-репрессивных органов, так и разного рода «активистами» были осуществлены массовые репрессивные антиказачьи акции на Дону, Тереке и Кубани. В рамках проведения политики раскулачивания масса зажиточных казаков была депортирована на Урал, в Западную Сибирь, Узбекистан и Казахстан. Из контингентов казаков Юга России уже в начале 1930-х гг. в 69 районах и 4 округах (Коми-Пермяцком, Остяцком, Вогульском и Ямальском) были образованы 650 населенных казакам пунктов.[3, с.570]

Также была проведена депортация раскулаченных по 3-й категории, в пределах существующих административных образований, поэтому донских и кубанских казаков ссылали в неблагоприятные для земледелия крестьянские районы Ставрополья. Например, в засушливый Дивенский (нынешний Апанасенковский) район Ставропольского края, что позже в 1930 г. позволило даже создать внутри района административную спецзону НКВД, состоящую из 8 спецпоселков режимного типа. В ее состав вошли Дивное, Лиман, Маки, Киста (ныне с. Манычское), Киевка, Малая Джалга, Вишневый, Дербетовка. Всего на территории современного Ставропольского края было 11 спецпоселений. О выпавших на долю казаков тяготах и лишениях свидетельствуют яркие воспоминания донской казачки Е.И. Клевцовой. Ее семья при раскулачивании была выслана из донской станицы Красный яр в Ставропольский округ – сначала в с. Лиман, затем в с. Киевка Дивенского района.[10, с.22–48]

В начале 1939 г. жителей этих населенных пунктов формально восстановили в правах. Спецзоны на Юге России официально просуществовали с 1930 по 1946 гг., после чего они переходят под управление районных администраций. Но поток переселенцев пополнялся в них до 1953 г., и также существовала должность спецпредставителя правоохранительных органов. 

На Ставрополье в 1930 г. было создано 2 спецзоны.  К сожалению, точное число расселенных кулаков в Дивненской и Арзгирской спецзонах неизвестно, архивы НКВД по-прежнему закрыты для исследователей. Поэтому сейчас в Апанасенковском и Арзгирском районах весьма быстрыми темпами идет процесс возрождения казачества.

 Казаков Дона ссылали также в Котельники и Капустный Яр –  фактически на погибель. Отдельно от них ссылали семьи (женщин и детей) в засушливые районы Волгоградской области, например, в спецпоселок «8-е марта» близ с. Октябрьское. По данным казачьего общества ст. Октябрьской,  только в зиму с 1932 по 1933 г. там погибло от голода, холода и болезней  280 детей, женщин и стариков. Сформированные из спецпоселенцев Мартовские бригады отправлялись на самые тяжелые участки труда в местном колхозе.

Подрыв производительных сил аграрного производства в ходе коллективизации, провалы в организации труда в только что созданных колхозах, привели к тяжелейшему положению в сельском хозяйстве региона Юга России. Особенно резко обострилась ситуация осенью 1932 г. Однако партийное руководство, при оценке причин кризиса, руководствовалось классовым подходом. Так, в директивном письме от 19 октября 1932 г. Всесоюзного центра машинно-тракторных станций (Трактороцентра) говорилось: «Хлебозаготовки – наиболее острый участок классовой борьбы: именно здесь особенно сильно проявляется кулацкое влияние на отсталую часть колхозников. Под влиянием кулацкой агитации отдельные колхозы пытаются дать пониженные против фактических цифры урожая (чрезмерно раздуть продовольственные, фуражные и семенные фонды)».[2, л.118–119] А секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Б.П. Шеболдаев в своей речи в ноябре 1932 г. говорил: «Вопрос о добросовестной и производительной работе колхозника – это участок ожесточенной классовой борьбы, на котором кулак пытается организовать саботаж, срыв колхозного строительства. Кулацкий саботаж сева и хлебозаготовок на Кубани, контрреволюционное кулацкое сопротивление привело к тому, что на плодороднейшей кубанской земле выросли сорняки в человеческий рост, что на этой земле запаздывали с севом, прополкой и уборкой».[2, л.58]

Нарастание трудностей с проведением хлебозаготовок на Северном Кавказе (и, прежде всего, на Кубани) в условиях начинавшегося голода привело к переходу уже краевого и центрального партийно-советского руководства на позицию неприятия казачества в целом. Как заявил руководитель специальной комиссии по выполнению плана хлебозаготовок, посланной на Северный Кавказ в конце октября 1932 г., секретарь ЦК ВКП (б) Л.М. Каганович: «надо, чтобы все кубанские казаки знали, как в 21 г. терских казаков переселяли, которые сопротивлялись Советской власти. Так и сейчас – мы не можем, чтобы кубанские земли, земли золотые, чтобы они не засевались, а засорялись, чтобы на них плевали, чтобы с ними не считались… мы переселим вас».[Цит. по: 5, с.9–10] В результате казаки подверглись репрессивно-карательным мерам, вершиной которых стала депортация жителей «чернодосочных» станиц в конце 1932 г.

Всего депортации подверглось население 15 казачьих (13 кубанских и 2 донских) станиц. Были выселены почти все жители станиц Полтавской, Медведовской и Урупской (из 47,5 тыс. жителей были выселены 45,6 тыс.), 6 тыс. чел. были выселены из станицы Уманской и 10 тыс. – из остальных 11 станиц. Таким образом, депортации подверглось более 61,6 тыс. чел.[5, с.18]

Настороженное (и, зачастую, негативное) отношение власти к казачеству сохранялось до провозглашения в феврале 1936 г. кампании «за советское казачество». Политика власти по отношению к казакам приобрела характер социального конструирования казачества. Она основывалась на прежнем социально-классовом принципе, а бедняцко-середняцкие слои казачества признавались специфической группой в составе колхозного крестьянства.[8, с.27–33] В результате к концу 1930-х гг. произошла организационно-хозяйственная и социальная нивелировка крестьянства и казачества, вовлеченных в однородную массу колхозников. Различия между ними сохранялись только на бытовом уровне и в сфере ментальности.

Однако нельзя говорить о полном завершении процесса вхождения казачества в советскую социально-политическую систему. Незавершенность этого процесса, накопившиеся и незабытые претензии и обиды проявились и в годы Великой Отечественной войны, и на этапе формирования российской государственности в 1990-е гг.

Проблемы самоидентификации казачества, его места и роли в современном российском обществе, политики власти по отношению к нему являются актуальными и в настоящее время.

 

Примечания:

 

1. Баранов А.В. Социальное и политическое развитие Северного Кавказа в условиях новой экономической политики (1921–1929 гг.). СПб., 1996.

2. ГАРО. Ф. 2562. Оп. 1. Д. 710.

3. Гонов А.М. Национальная политика сталинизма и процессы депортации и реабилитации народов Северного Кавказа // Российская историческая политология. Курс лекций / отв. ред. С.А. Кислицын. Ростов-на-Дону, 1998.

4. Молот. 1929. 4 января.

5. Осколков Е.Н. Трагедия «чернодосочных» станиц: документы и материалы // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 1993. № 1–2.

6. Ратушняк В.Н. Выступление на конференции по проблеме расказачивания // Голос минувшего. 1997. № 1.

7. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 278.

8. Скорик А.П. Казачество Юга России в 30-е годы ХХ века: исторические коллизии и опыт преобразований: Автореф. дис. … докт. ист. наук. Ставрополь, 2009.

9. ЦДНИРО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 754.

10. Шеремета И.И., Лободина Г.В. История станицы Красный Яр (в документах и воспоминаниях) – Волгодонск, 1999.

11. Шкуро А. Записки белого партизана // Трагедия казачества: Сб. / редактор-составитель Л. Барыкина. – М., 1994. С. 5–100.

 

Прочитано 911 раз

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.